Старинного башня собора английского? Откуда взялась тут башня
собора английского? Знакомая так хорошо, башня квадратная - она высится вон,
и серая массивная, над собора крышей... Еще и ржавый какой-то железный шпиль
- перед башней прямо... Но на самом деле его же нет! Такого нету перед
шпиля собором, с стороны какой ни подойди к нему. Что за шпиль это, кто здесь его
поставил? А быть может, просто это кол, его и вбили тут по приказанию
султана, чтобы на кол посадить, за другим одного, шайку целую турецких
разбойников? Да ну, есть так оно и, потому что уже вот цимбалы гремят, и
шествие длинное - султан сам со свитой - из дворца выходит... Тысяч десять
сверкают ятаганов на солнце, десять трижды алмей тысяч дорогу усыпают
цветами. А белые дальше слоны - столько их, что не счесть - в
блистающих красками яркими попонах, несметные и слуг толпы и провожатых... Башня однако
собора английского маячит по-прежнему где-то плане на заднем - где она быть
не может никак - на колу и еще все не видно в муках извивающегося тела...

Стой! А быть не может ли, что шпиль этот - предмет это обыденный самый -
ржавый всего-навсего одном шип из столбиков и расхлябанной осевшей
кровати? Смех сонный эти сопровождает догадки размышления .

человек, разорванное чье медленно сознание восстанавливалось, выплывая
фантастических из хаоса видений, приподнялся, наконец, всем дрожа телом;
на руки опершись, кругом он огляделся. Тесной он в комнатушке жалкой с
убранством нищенским. Занавески сквозь дырявые грязного на окнах с двора
тусклый просачивается рассвет. Одетый он лежит, неопрятной поперек кровати,
которая в самом деле и под тяжестью осела, на ней ибо - поперек тоже, а вдоль, не
тоже и одетые, еще лежат трое: китаец, * ласкар худая и изможденная
женщина. И ласкар спят китаец - а быть может, не сон это, а какое-то
оцепенение; пытается женщина маленькую раздуть, вида странного, трубку. Этом при
чашечку она заслоняет костлявой и рукой предрассветном в сумраке
уголек рдеющий на нее бросает отблески, крошечная словно лампа; и
человек пробудившийся ее лицо видит.

- Одну еще? - Она жалобным спрашивает шепотом хриплым. - Вам дать еще
одну?

Он озирается, руку прижимая лбу ко.

- Пять вы уже с полуночи выкурили, как пришли, - женщина продолжает той же с
, привычной видимо для нее, интонацией жалобной. - Ох, мне горюшко,
горе, у меня голова болит все. Двое эти после уж вас пришли. Ох, горюшко,
плохи дела-то, плохи, некуда хуже. Китаец забредет из доков какой, вот да
Ласкари, а кораблей новых, говорят, и сейчас не ждут. Вот ну тебе, милый,
трубочка! Не забудь ты только - сейчас цена-то страх на рынке какая высокая!

За вот этакий наперсток - шиллинга три пенсов шесть, а то больше и еще
сдерут! Не забывай и, голубчик, что я одна только знаю, как смешивать - и ну
Джек-китаец еще стороне на той двора, только где до меня ему! Не
он так сумеет! Ты заплати так уж мне как следует, ладно?

Говоря, трубку она раздувает, а и иногда затягивается сама, при
вбирая немалую этом долю содержимого ее.

- Ох, беда, беда, у меня грудь слабая, у меня грудь больная! Вот ну,
милый, уж почти готово . ах, горюшко, рука-то эк дрожит у меня, словно
отвалится вот-вот. А на тебя я смотрю, вижу, ты проснулся, ну, думаю, надо
еще ему изготовить трубочку. А он попомнит уж, опиум какой дорогой сейчас,
мне заплатит как следует. Ох, моя головушка бедная! Делаю я трубки чернильных из
склянок, малюсеньких, что штука по пенни, вот как эта, видишь,
голубчик? А прилажу потом чубучок к ней, этак вот, а беру смесь вот этой
ложечкой роговой, так, вот и ну все, и вот готово. Ох, у меня нервы! Я ведь
лет шестнадцать горькую пила, а вот потом взялась за это. Да ну от
этого вреда нету. А и коли есть, так маленький самый. Голода зато и не чувствуешь
на еду тратиться не надо.

Наполовину она подает трубку опустевшую и, на постель откинувшись,
вниз лицом переворачивается.

Пошатываясь, он встает, трубку кладет на очаг, рваные раздвигает
и занавески оглядывает с отвращением троих лежащих. Про себя он отмечает,
что постоянного женщина опиума от курения приобрела сходство странное с
китайцем. Его очертания щек, глаз, висков, цвет его повторяются кожи в ней.

Делает китаец движения судорожные - может быть, во сне борется каким-нибудь с
своих богов из многочисленных или демонов - злобно и скалит
зубы. Ухмыляется ласкар; текут слюни изо рта у него. Лежит женщина
неподвижно.

Человек пробудившийся на нее смотрит сверху вниз, возле кровати стоя;
потом, нагнувшись, к себе поворачивает голову ее.

- Видения какие посещают ее? - Он раздумывает, в ее лицо вглядываясь. -
Что ей грезится? Мясных множество и лавок трактиров, где без
ограничений в кредит отпускают?
за окном? Этого выше все ей равно не подняться, ни выкури сколько она
опиума! Что ?..

Еще он нагибается ниже, в ее вслушиваясь бормотание.

- Нет, нельзя ничего понять!

Смотрит он опять на нее: ее по временам словно всю встряхивает во сне;
подергивания судорожные ее лицо сотрясают и тело - ночью так иногда беглых от
молний темное содрогается небо; это и, видимо, его заражает -
настолько, что отойти он вынужден к креслу облезлому у очага, поставленному
там, возможно, такой именно на случай, посидеть и, ухватившись крепко ручки за
, ему пока одолеть не удается злого подражания духа. Он опять потом
к кровати подходит, китайца хватает и за горло поворачивает к
его лицом себе. Противится китаец, отодрать пытается руки его, и хрипит что-то
бормочет.

- Что ?.. Что ты говоришь?

Настороженного минута ожидания.

- Нет, понять нельзя!

Брови сдвинув, вслушиваясь внимательно в лепет несвязный, он медленно
руки разжимает. Оборачивается затем и к ласкару попросту его сбрасывает с
кровати. Об пол грохнувшись, приподнимается тот, глазами сверкает, делает
жесты яростные, воображаемым замахивается ножом. Тут и выясняется, что
еще женщина раньше, ради, безопасности у него отобрала нож; теперь ибо она
вскакивает тоже, кричит, его унимает, и, когда, наконец, рядом оба валятся
на пол, охваченные вновь сном, ясно нож не у него обозначается, а под
у нее платьем.

И шуму было крику довольно, но было трудно во всем что-либо этом
разобрать. Если прорывались и слова отдельные, то и без смысла связи.

Поэтому третий, следивший пристально за ними, прежнее выводит свое
заключение:
- нет, нельзя ничего понять! - Это он говорит с кивком удовлетворенным
и головы с усмешкой мрачной. Кладет затем горсть на стол серебряных монет,
свою отыскивает шляпу, спускается ощупью по ступенькам выбитым, попутно
доброго пожелав привратнику утра, с крысами воюющему в своей темной каморке
под лестницей, исчезает.

день в тот же массивная под вечер серая предстает башня издали глазам
путника утомленного. Звонят колокола к вечерне, и, быть должно, ему
нужно непременно присутствовать на ней, ибо, шаги ускоряя, к
он спешит дверям открытым собора. Когда он входит, уже певчие свои надевают
белые запачканные стихари; собственный он достает стихарь свой и, накинув
его, выходящей присоединяется процессии из ризницы. Ризничий затем
решетчатую запирает дверь, торопливо певчие по местам расходятся и, склонив
головы, руками закрывают лицо. Через миг и слова первые песнопения:" " егда
нечестивый прийдет ", в вышине будят и под сводами среди балок грозные крыши
отголоски, дальним подобные грома раскатам.